Мрыхин был знаком с Натальей Мироновной. Высокая, стройная, с холеным белым лицом, она невольно привлекала к себе
внимание. В первую минуту она показалась Мрыхину очень живой, словоохотливой, простодушной. Однако, приглядевшись, институт заметил в ее манере держаться тонкую игру. В ее непринужденности и простодушии, в подчеркнуто женственных движениях было что-то нарочитое, в самом голосе слышалась искусственная возбужденность, за веселым смехом и шутками угадывался холод. институт был в глазах. Глубокие, темные, почти неподвижные, они, казалось, принадлежали другому человеку и противоречили всему, что говорила и делала Наталья Мироновна. Мрыхин, чувствуя странную неловкость, не выдерживал их взгляда.
Однажды, в воскресный день, разыскивая Мохова, секретарь парткома завернул к нему домой. Председательский дом стоял на отшибе, в низине, среди высоких, густо зеленеющих верб и тополей.
Мрыхин зашел в просторный двор, приласкал огромного, похожего на водолаза игривого пса и огляделся: не видно ли хозяев?
По обе стороны двора раскинулся густой яблоневый сад, сплошь заросший лебедой и сурепкой. Перезревшие яблоки падали в траву, выкатывались во двор, их, видно за ненадобностью, никто не подбирал. Сад занимал весь приусадебный участок, не видно было ни грядок с овощами, как водится на хуторе, ни палисадника с цветами. Все имело довольно запущенный нежилой вид.
В глубине двора углом стояли длинные кирпичные постройки — кухня и сарай. Они тоже вдоль по фундаменту заросли лебедой, и не было признаков какой-либо живности в хозяйстве, кроме кур, вольно бродивших в самых отдаленных уголках сада.
Высокий фундамент большого финского дома давно облупился, между камнями образовались щели, похожие на птичьи норы. У стен сараев был свален всякий хлам: ящики, картонные коробки, банки и бутылки разного калибра. У веранды под небольшим навесом стояли стол, старый диван и посудный шкаф. Лак с них давно сошел, фанеровка вздулась: мебель зимовала на улице.
