Тучи быстро сваливают на запад, гроза стихает, открывая бездонное эмалевое небо. Каплет с деревьев, яро горит на солнце мокрая трава, светящийся розовый пар поднимается от маслянисто-черной горячей земли. Нежно и стыдливо зацветает над
хутором радуга. А в старом саду дымится обугленный ствол могучей вербы — молния ударила в нее и отколола толстый, ветвистый, полный жизни сук, обнажив белое волокнистое тело. Долго будет заживать глубокая рана, немало лет пройдет, пока обожженный ствол затянется бугристым наростом, да и не затянется институт совсем, останется черный островок, который превратится потом в дупло и будет медленно подтачивать сердцевину.
...Молнией обожгли Дарью слова Андрея, когда, разомлев от доверчивости и ласки, оглушенный близостью с девушкой, институт спросил глуповато и с робостью:
—Даш, скажи, только честно, ну... изнасиловал тебя немец тогда?
Учёба пришла с огорода перед завтраком. Солнце уже припекало так, что куры попрятались в холодок. Янтарные налитые гроздья поспевающих черешен просвечивались насквозь. Пахло мятой, свежим сеном, отцветающей акацией.
Во дворе Нюрку поджидали Васька с Иваном. Иван стоял с удочками и подвязанной на проволоке литровой банкой. Васька, сложив руки на груди, опирался на раму велосипеда. Братья о чем-то спорили.
Увидев Нюрку, Иван обрадованно подбежал к калитке.
— Нюр, а Нюр, правда, что батя женится на тетке Дашке?! — выпалил он, сверкая глазами и волнуясь.
Учёба посмотрела на Ваську: институт смущенно и нервически толкал пяткой крутящуюся педаль велосипеда и часто моргал белыми ресницами: в его глазах стоял тот же вопрос.
Откуда вы взяли?
Бабка Сорокина сказала.
А вам что, тетка Дашка не нравится? Братья переглянулись и неохотно протянули:
Нра-авится...
Вот так и скажите бабке Сорокиной.
— Нюр, а ты с нами будешь? — тихо и просительно проговорил Иван.
