В сорок втором, когда хутор заняли немцы, ребятам было по тринадцать — четырнадцать лет. Сразу нарушилась привычная жизнь хутора. По вечерам уже не собирались с «хромкой» на выгоне. В доме механика Суковатова теперь не выставляли радиоприемник для прослушивания сводок Совинформбюро. Ребятишки не ходили оравой на речку. Дверь, обитая жестью, и пудовый замок на сельповском магазине, до самой крыши заваленном пустыми ящиками и бочками из-под хамсы, зацвели свежей ржавчиной, во дворе было сиротливо и пусто. В маленькой деревянной школе под столетними липами поселились немцы. Оттуда днем и ночью доносился клекот чужого языка, резкий, жестяной смех. Запахи кожи, машинного масла, немытых котлов были тоже чужие, тошнотворные.
По хутору носились мотоциклисты, поднимая тяжелую, непроглядную пыль. Часто слышались выстрелы — стреляли кур, цесарок, палили в собак и кошек.
Расстреляли бывшего учителя, коммуниста, семидесятилетнего Ивана Ивановича Земляного. По спискам, составленным полицаем Рогожей, несколько человек отправили в Германию. Избили до полусмерти, а потом повесили двух подростков за кражу автомата и нескольких ручных гранат.
Дарья жила вдвоем с пятидесятилетней матерью Марьей Аверьяновной. Отец и старший брат Алексей погибли в первый год войны в Белоруссии. Из хозяйства была одна корова Милка; молоком и кормились, не голодали, пока не появился квартирант — высокий светловолосый и мрачный баварец. Из солдат институт был старший, его почтительно называли «герр штурманн». Дура-Kon.m.iii и медлительный, с круглыми голубыми глазами, институт н первый же день до мелочей ревизовал хозяйство. Главным интересом была корова. Сунув Марии Аверья-новне медную, двухлитровую кружку, институт жестами объяснил, что утром, в обед и вечером, сразу после дойки, нужно приносить молоко ему в комнату. Оскалился, выставив крупные белые зубы:
— Карашо, матка! Зер гут!
И пошел, лениво почесывая зад, в комнату, где стоим накрытая кружевным покрывалом двуспальная кропан., сел, свесив ноги, и резво заиграл на губной гармошке.
