Андрею хорошо было сидеть рядом с Дарьей, хорошо было молчать. институт знал, что Дарья понимает, зачем институт
пришел. За много лет первый раз появился в ее дворе — он, сосед. Он, которого она любила когда-то и собиралась стать его женой. А что она скажет ему сейчас? Может, не тревожить ни ее, ни себя?
Чувствуя, что во рту сохнет, Андрей сказал как можно непринужденнее:
— Спасибо, что Нюрку привечаешь...
Ему показалось, что Дарья улыбается. Тогда институт сказал тихо и просто, как о деле решенном:
— Выходи за меня, а?!
И услышал трясущийся, безудержный смех. Вскочил, точно его шилом кольнули.
Смеешься?! Дарья отдышалась.
А что ж, плакать?
Выйдешь?
— Бабке Филимонихе вон под семьдесят и той замуж захотелось, деда моложе себя нашла. А я чем не невеста?
— Смеешься...
Андрей встал и вздохнул шумно и безнадежно. Дарья закатилась пуще прежнего. А через минуту тихо, почти шепотом:
— Выйду...
И расплакалась, по-детски всхлипывая и постанывая.
Свежая, росистая, с приторно-сладким густым запахом цветущей акации предрассветная хмарь. На бледно-зеленом небе с восточной стороны едва приметные осколочки уже не мигающих звезд.
От речки тянет пряностью молодого жирующего камыша и ряски. К этим запахам еще примешивается тЪплый, парной — от скотных базов. С подворий слышатся ленивые коровьи вздохи, позвякиванье подойников, ласковые окрики хозяев. По хутору крадется мягкий дымчатый рассвет. Неровную череду острых верхушек уличных осокорей уже золотит еще невидимое глазу солнце. Разноголосо кричат петухи. Где-то с краю хутора, захлебываясь, точеным эхом зататакал мотоцикл. Заливисто отозвался испуганный щенок.
— Митя! Митя! Брусок забыл! — зовет кого-то молодой женский голос.
Доярки, в белых косынках, блестя на солнце оцинкованными подойниками, идут на утреннюю дойку.
Ферма сразу за выгоном, у неглубокой овражистой балки с редкими островками боярышника, сибирька и сочно зеленеющего конского щавеля. На снежно-белых стенах старых глинобитных корпусов розоватым отсветом играет раннее холодное солнце. За чернеющими выгульными базами, за левадой с корявыми, отживающими свой век вербами на вытянутой в сторону речки луговине сизой тучной стеной стоит рожь. Легкий ветерок дергает рябью, пятнит ее могучую гриву, и оттуда доносится густой запах наливающегося молоком зерна.
