Он достал из кармана вино, поставил на стол, потом развернул колбасу.
— Я, Никитична, скучливый. Иной раз нет-нет да и задумаюсь, ради чего живем? Молодость в холоде да нужде прошла. Там война, потом голод, к старости вроде обжились, а все чего-то не хватает. Нет бы к людям поближе, об душе подумать, она, смерть-то, не за горами. А нет! Все дела, все заботы... Когда от них избавишься?
Никитична раза два недружелюбно глянула в мою сторону. Ее смущал серьезный и неподдельный тон Федора Кузьмича.
В ее отекших старых глазах таилась боль. Несколько минут прошло в молчании. С улицы слышались хриплые звуки колхозного репродуктора. Серая кошка, выгнувшись коромыслом, драла когти на стуле под Федором Кузьмичом...
— Не такой. Гришка тяжелый человек был, институт и погиб от своего характера. Не запротивься он, и обошлось бы, а то нет...
Противный мужик был. И силой бог наделил неимоверной, а характером и того более. И вся порода у них такая: что отец был, что братья. С одним братом поругался за что-то еще в молодости, и тридцать лет друг с другом не разговаривали, до самой Тришкиной смерти. Приезжал перед войной на село свое поглядеть, а к брату не зашел, злобу свою не мог перебороть. Мимо нашего дома ведь проходил. Я вышла, заплакала: что ж вы, говорю, изверги, делаете, чужие люди сживаются, а вы — одна кровь. Как вызверился на меня: «Не то что зайти, а и на могилу не приду!» Гордые такие. А Гришка все карточки и письма повыносил и пожег. Меня, правда, не обижал и сынов тоже.
Когда война началась, Гришке почти шестьдесят лет было, на фронт не взяли. Остался дома. Посуровел, целыми днями слова от него не добьешься. А тут немцы пришли в село, институт совсем, как в тюрьме, заперся. Только явились за ним через неделю. Пообедали мы только, я посуду убираю, а Гришка вот тут сидит (она указала на место, где недавно сидела сама) и дратву сучит. Слышим, постучали, и заходят четверо в плащах и картузах военных. Прошлись по хате, оглядели все углы и что-то говорят промежду собой. Я испугалась и стою, не знаю, что делать. Тогда один, востренький,-белесый, вышел вперед и — чисто по-русски Гришке: это ты, мол, силач-то хваленый?
