Иван Петрович, обычно тихий и неразговорчивый, при упоминании о коровах стал материться.
Не моя власть! Я б им показал, как принимать надо! За двести километров по такому морозу скот везли, а она покрутила мордой — не имеем права. Я б им нашел право! Тьфу!
Ехать нельзя, — сказал Илья. — К ночи пурга поднимется.
Но ему стали возражать:
—А коров куда? А корму где взять? И пока пурга поднимется, мы дома будем. Чего ждать?
И хотя коров можно было определить здесь, в колхозе, неподалеку от районного центра, а самим переночевать в гостинице, шоферы все-таки решили ехать.
В райцентре казалось тихо, только в верхушках деревьев гудел усиливающийся ветер да с крыш завихри-вало снежную пыль. Мороз заметно отпустил.
Выехали за село. В слабом, почти красном свете фар теперь отчетливо было видно, как сверху неслось, кружилось снежное крошево, как сплошными длинными языками рвалась навстречу поземка. Ветер свистел в стеклах кабин, проникал в каждую щелочку струящимся холодком и грозил злобно, бешено, то надрываясь от воя, то вдруг протяжно затихая и. как бы всхлипывая. Ехать было легко: на голой накатанной дороге снег не задерживался, его, как пух по зеркалу, разносил лобовой ветер, не давая возможности даже зацепиться на обочинах.
Доехали до Красной балки, тут нужно было свернуть вправо. Колеса стали грузнуть, машины пошли тяжелее. Ветер теперь приходился слева и переметал дорогу. Из кабины можно было разглядеть только высокие снежные обочины, над которыми клубилась белая пыль. Все остальное смешалось, завертелось в сплошной завесе без конца и без краю. Метров через триста Илья остановился, сдал назад. Потом рванул с места и проехал еще метров пятьдесят. Вышел из кабины и, согнувшись под ветром, стал пробираться к Ивану Петровичу.
—Что будем делать?
Слова подхватило и унесло снежным вихрем. Подошел Шурик в своей куцей курточке, голову втянул в плечи, ссутулился, помалкивает. Стали где затишнее.
—Назад теперь нельзя, не развернешься, — не зная, что предложить, заметил Иван Петрович.
—А вперед? — спросил Шурик.
