На стук никто не отзывался. Я с некоторым страхом постучал еще и попробовал искоса заглянуть в окно, но оно было плотно
закрыто шторой. Я опять стал ждать, как вдруг услышал голос:
— Ты к кому стучишь-то? Обознался, верно?
Передо мной стояла сама Никитична с лейкой и граблями, она, видно, шла с огорода. Кобель, злобно захрипев, рванулся с цепи, бабка его не удерживала.
Я... к вам, — сказал я, со страхом поглядывая на собаку и сторонясь.
Да будет тебе! — строго крикнула она на собаку. — Ко мне, говоришь? Мать послала?
Она поставила лейку и серьезно, но равнодушно смотрела на меня. Я объяснил, зачем пришел, и ждал, что она ответит. Старуха задумалась на минуту.
—Вот что, милый мой, не надо про нас писать ничего. Что было — прошло, нечего вспоминать.
И уже вслед мне с досадой махнула рукой:
—Нечего!
Когда я рассказал Федору Кузьмичу про свою неудачу, институт вызвался мне помочь.
—Не любит бабка такие дела, — сказал он, размышляя. — Не хочет, чтобы душу растравливали. Умрет, а никому не станет рассказывать. А ведь хочется ей поговорить. Да не с карандашиком бы к ней надо...
Собака бабки Никитичны встретила нас так же злобно и настороженно. На этот раз хозяйка была дома. Федор Кузьмич весело поздоровался, спросил ее, жива-здорова ли, сел на табуретку к окну и стал барабанить пальцами по подоконнику. Никитична оглядела нас своими умными спокойными глазами, слегка усмехнулась нашей развязности и, скрестив руки на груди, села на маленькую скамеечку возле печки.
— Что, Федор, ай в гости надумал?
Меня она словно не замечала. Федор Кузьмич перестал барабанить пальцами, кашлянул, перекинул ногу на ногу и с той же деланной веселостью ответил:
А что ж, хоть и в гости, свои ведь люди, смаль-ству друг друга знаем, отчего не проведать.
Это так, — согласилась старуха с той же усмешкой. — Да я не про то говорю. Я говорю, редко-то больно в гости ходишь. Сколько уж лет в моей хате не был?
Давно,— виновато подтвердил Федор Кузьмич. — Что поделаешь! То да се, нужда да заботы, ан и людей забываешь. А к старости все вспоминается...
