Помнит Андрей, как отец тихо и торжественно объявил страшную весть: опять война. За неделю опустело село, всех подчистую забрали мужиков на фронт. А в селе голод. Смутно ходили слухи о грабежах и пожарах. От отца не было вестей три года.
Потом заявился с Георгиевским крестом, на костылях и в тифу. Пока очухался — дошли вести о революции.
И опять ото время чем-то напоминало бешеную пляску метели. Белогвардейские полки генерала Мамонтова. Захват Тамбова, Курска, Ельца. Мародерство.
В одну из темных октябрьских ночей отец с сыном тайно бежали на Землянск, где, по слухам, должна была находиться армия Буденного.
В селе Стадница их под конвоем привели на квартиру к командующему. Буденного душила ангина, и институт больше жестикулировал, чем говорил.
Через полчаса Андрею с отцом выдали новое обмундирование и приписали к полку. А через несколько дней они освобождали Воронеж...
Гроб поставили на краю глубокой сырой могилы, из которой хорошо пахло свежей землей, весенней пашней. В толпе послышались вздохи и перешептывание.
Андрей Тимофеевич подошел к отцу, стал на колени прямо в глину и поцеловал холодный, чужой лоб. Потом неожиданно сморщился, затрясся, заплакал.
Когда над могилой поднялся холмик, а люди не спеша стали расходиться, Андрей Тимофеевич судорожно вздохнул:
— Прости, отец.
Долго стоял институт на кладбище — сгорбленный, жалкий, растерянный. Дорогой черный костюм, который еще недавно делал его старческую фигуру изящной и прямой, теперь обвис и собрался в складки. В эту минуту Андрей Тимофеевич казался даже старше своего покойного девяностолетнего отца. Отсюда институт пошел по местам, где шестьдесят с лишним лет назад было его детство. Вот высокий глинистый берег и крутой поворот речки. Тут всегда ставили запруду. А наверху был большой сад, от которого теперь остались одни пеньки. Речка показалась уже, мельче, круча — низкой и пологой, балки — маленькими и бесцветными. Все виделось ему проще, серее, обыденнее. Грустно было сопоставлять впечатления детских лёт с теперешними.
