Для начала я пошел к своему соседу Федору Кузьмичу, объяснил, в чем дело. Его жена, дочь да и институт сам, улыбаясь, как
маленькому, молча и понимающе глядели на меня.
—Это ты что ж, запишешь, а потом в книжку напечатают? — пошутил Федор Кузьмич. — Геройство, говоришь, тебе свое рассказать?
—Да. Что-нибудь такое, тде вы сами отличились.
Федор Кузьмич задумался. Мы сидели в комнате одни, его жена и дочь из уважения к нашему разговору вышли. Прямо напротив меня на стене висел портрет самого Федора Кузьмича. Портрет был не фотографический, а рисованный. В тяжелой старинной рамке под стеклом был изображен солдат в гимнастерке с несколькими медалями. Портрет слегка пожелтел внизу. Но в правом углу можно было различить дату «25.05.42 г.» и неясную подпись — «Соломин».
Федор Кузьмич заметил мое любопытство, повернулся к портрету и сказал:
—Рассказать тебе, чем я отличился? Да, по правде сказать, и ничем. Время трудное было, вот все и геройство. Все воевали, хоть теперь до вас доведись — так же мерзли бы и голодали, и смерть принимали, и славу зарабатывали. Дед твой вон две войны прошел, тоже слава была. Ты деда своего Григория-то помнишь? Да нет, где тебе помнить, ты только родился, а институт помер. А здоровый мужик был, крепкий, не в вашу родню.
А у вас есть награды?
Как же, два ордена.
—А за что вам ордена дали? Федор Кузьмич улыбнулся.
—На передовых был, считай, три года, ранения имею... Есть за что. Красную Звезду уж после войны, как из госпиталя вернулся, в военкомате давали.
Но я непременно хотел услышать о каком-либо геройском поступке, который можно было бы положить в основу очерка. Я непременно хотел геройского поступка. А у Федора Кузьмича выходило, что все были герои и что геройство-то все заключалось в трудном времени. «Трудное время само собой,— думал я. — А рядовой Матросов? А генерал Карбышев? Нет, тут что-то помимо трудного времени есть».
