Звено Егора Егоровича почти все это время занималось переборкой комбайнов. Проверяли смазку, крепления, раскрывали узлы, коробки, просматривали все до винтика, чтобы узнать слабые места. По Пискаревке прошел слух, что Егор Егорович готовится к какому-то неслыханному рекорду. Гришка Головец, возвращаясь со смены, обычно заходил к комбайнерам, чтобы подтрунить над дотошностью Егора Егоровича.
—Вы, братцы, как к войне готовитесь, ей-богу. Глядя на вас, аж работать неохота.
Мария не выдерживала первой и, не принимая шутливого Тришкиного тона, начинала стыдить его:
Вот зубоскал! Ведь скоро тридцать стукнет. За тебя, черта брехливого, теперь никакая не пойдет. Кому нужны твои байки? Хоть бы раз задумался по-человечески. ..
Нехай за меня начальники думают.
На работу тебя нету такого вострого.
Работа, она — как колодец: доверху не нальешь и до дна не вычерпаешь, вот я и держу уровень.
Егор Егорович знал больное место Гришки и, когда тот чересчур ерепенился, оставлял работу, закуривал не спеша и говорил:
—Что ж с нами спорить, мы институтов не кончали. Ты вон с Сережкой Яровым потолкуй.
Гришка без осечки попадал на уду.
А что Сережка, инженер какой?
Не инженер, а нос тебе утер.
Чем же утер?
Егор Егорович поглубже затягивался, закусывал сигарету в уголке рта и начинал откладывать по пальцам:
—Десятилетку , кончил — раз, в Морфлоте служил — два, работает лучше тебя — три, невесту у тебя отбил — четыре...
Гришка вскакивал как ошпаренный:
—Да я ее сам бросил, если на то пошло! А захочу— опять моя будет!
Как же твоя, когда осенью свадьба у них.
Да если я захочу...
Тут, как на грех, из-за бригадной конторы показывался Сергей. Гришкин пыл сразу потухал, институт хватал сумку и, чертыхаясь, уходил домой.
В середине июня виды на урожай были сверх всякого ожидания. За большим прудом по парам «ростовчан-ка» обещала по сорок центнеров. И другие участки были не хуже.
