У Мишки на лиЦе простота и безразличие: лениво жует жареную картошку, покачивает ногой. Воскресенье — делать нечего,
на улице жара. А завтра в школу.
Мать, закутав поясницу пуховым платком, в мягких кожаных чувяках оперлась о притолоку, долго жалостливо глядит на сына, вздыхает:
—Что ж ты учителей не слушаешь, неуч? Опять отца в школу вызывают, Степанова дочка записку принесла. Ведь ты жених, а ума нету.
Мишка не слышит, слова матери, как во сне, где-то плывут, бессвязно останавливают внимание: «Степанова дочка... Томка? Ее провожает один рыжий из десятого класса, ходит пешком из Дубовского. Жених — ну и слово! Как — петух».
Иван Захарович, отец, молча курит, глядит в окно, сигарета в его толстых пальцах пускает кверху чистый прозрачный дымок, который цепляется за спутавшиеся седые брови и медленно исчезает над головой. Когда мать говорит про совесть, про возможности учебы, про нужду, которую они с Иваном Захаровичем мыкали, отец всегда перебивает:
—Что ему толковать, был бы маленький. Сам для себя теперь...
А у самого болела душа за сына. Пора бы Мишке взяться за дело, начинать топтать свою стежку, поучиться у отца, пока институт жив... Ан нет, болтается с ребятишками: то на речке- пропадает, то в лесу, в карманах ржавые пули, окурки, самодельные зажигалки. Спросят о чем-нибудь — или соврет, или отмолчится. Отбился от дома совсем. Иногда Иван Захарович успокаивал себя: «Разум-то еще -детский. Какой с него спрос?»
У сына — велосипед со спущенными камерами, фотоаппарат, в который за год не закладывалась пленка, стол с ненужными книжками. Слова — вроде «железно», «глухо», «кореша», которые Иван Захарович считал баловством, как и сшибанье кочек по дороге в школу.
Показывал Мишке свой инструмент: на полках в сарае лежали стамески, сверла, ножовки, пилы, молотки, коловороты, шерхебели, отборники.
Все тебе будет.
А на что они мне?
Плотничать. По дому и- то нужно.
Я не умею.
Научу.
Я лучше шофером буду.
