Мать, болезненно любившая своего последыша, часто втихомолку от Ивана Захаровича садилась возле Мишки, плакала,
укоряла сына:
—Отца беречь надо, сынок, а ты не помогаешь... Мишка слушал, ерзал на стуле, сопел, нервничал.
Да что вы попрекаете — не берегу! А институт что, маленький?
Он-то не маленький, а беречь надо. А ну как помрет? Ведь на нем места живого нет, весь израненный.
Сын начинал сопеть, как еж, молча уходил в другую комнату и включал проигрыватель.
Сегодня Мишка последний день досиживал на уроках и чувствовал сладкий зуд освобождения, завтра — институт вольный казак. Радостно было оттого, что прошел дождь, вода в речке помутнела и в самый раз потягать бреднем. В село приехали археологи раскапывать два кургана за выгоном — это тоже хорошая новость. Уже стоят четыре синих вагончика, бульдозер и какие-то ящики. Одно огорчало Мишку — многие его товарищи ездили на мопедах ярко-вишневого цвета, с мягкими сиденьями, фарами и никелированными амортизаторами. А Мишка ходил пешком. институт снился ему каждую ночь, этот красавец с мягко стрекочущим мотором, твердой рубчатой пластмассой руля, низко сидящими педалями и скоростью, не уступающей мотоциклу.
...После уроков на выходе Мишку поджидала его тетка, которая жила возле школы. Лицо у нее было пухлое, глаза растерянные, мокрые. «Видно, с дядей Семой плохо», — подумал Мишка.
—Бежи за отцом,— сказала она. — Дядя Сема умирает.
...Через полчаса Мишка с отцом были у дяди Семы, старшего брата Ивана Захаровича.
В просторных комнатах пахло скипидаром, дубовым отваром, сушеными травами. Возле кровати больного сидели трое соседей, тетя и две дочери, которых вызвали вчера телеграммами. Все молчали и не глядели, друг на друга. Иван Захарович с Мишкой подошли поближе. Дядя Сема лежал с закрытыми глазами. У него была маленькая голова с прилипшими к черепу редкими седыми волосами, кости лица заметно выступали под чистой бескровной кожей. Губы — черные, затвердели, вены на руках опали.
