На противоположном берегу, у небольшого затончика, стоял мальчуган лет семи с коротким толстым удилищем в руках и белой кепке на затылке. Широко расставленными босыми ногами институт впился в илистый берег и замер, наблюдая за маленьким камышовым поплавком.
—Ловишь? — устало спросил Андрей Тимофеевич.
—Не шуми! — прикрикнул мальчуган, не отрывая глаз от поплавка. — Не видишь, что ли?
Андрей Тимофеевич пошел дальше, и ему нестерпимо захотелось найти кого-нибудь из своих сверстников, повспоминать, оживить то далекое время.
Эх, время! Из сверстников остался в живых, наверное, один дед Осип. По крайней мере, никого больше Андрей Тимофеевич не вспомнил.
Маленький саманный домик деда Осипа низко сидел среди старых, развесистых верб, на которых шапками рассыпались грачиные гнезда. Во дворе — колодец с почерневшим срубом. Под окнами — густая сирень. И — тишина и покой, который наводили сейчас на Андрея Тимофеевича тоску.
Он в нерешительности стоял во дворе и озирался: на двери дома висел ржавый замок.
Уже собрался было уходить, когда услышал за спиной скрип и старческое покашливание. Дед Осип отдыхал в сарае на лежанке. Андрей Тимофеевич узнал его п шагнул через порог.
—Ося, живой!
Тот равнодушно глянул на щегольски одетого старика в золотых очках и спокойно сказал:
—Одно названье, что живой.
Голос его тоже выражал полное безразличие к гостю - кто он, откуда и зачем здесь.
Одно названье, что живой, — бормотал дед Осип, дашю па покой пора.
На покой! Андрею Тимофеевичу стало не по себе от этих слов. Осип, Осип... Ведь каким крепким и ловким был парнем. А теперь? Глаза выцвели, кожа стала желтой и сморщенной, как улежалая груша.
—Ося, не узнал меня?
На секунду сосредоточились мутные зрачки, слабый интерес скользнул по дряхлому лицу.
—Чево не узнал — узнал. Слыхал, что на похороны приехал...
Невозможно было разбудить у деда Осипа хоть одно живое воспоминание об их мальчишестве, об учебе в приходской школе. Глубоким сном уже покоилась вся прожитая жизнь, никакая встреча не могла согреть душу старика.
