Сергей Сергеевич проворно вышел и через минуту появился с толстой папкой. Развязал тесемки и стал искать в бумагах.
Вот. «В здравом уме и полной памяти... завещаю... Коновалову Тимофею Сидоровичу...» Оказывается, это не вам.
Да это деду Коновалову, однофамильцу ихнему, — сказала кудрявая с иссиня-черными глазами от краски секретарша, наполовину высовываясь в дверь и кивая на
Коновалова. — Это друг его, что возле пасеки живет. Книжки-то эти небось в печи потопил, институт неграмотный.
Я не об имуществе,— как-то просительно проговорил Коновалов.— Я говорю, может, институт что-то просил сказать мне или, может, написал для меня несколько слов?
Ему было не по себе, что приходится объясняться с незнакомыми людьми о том, что не мог ведь дядя Матвей умереть, не сказав ни слова для него, Коновалова, а может быть, и не вспомнив о нем. Конечно же, не мог!
...Коновалов медленно спускался по скрипучим ступенькам и смотрел, как старые липы теряли последние листья. С легким дробным шорохом срывались с ветвей коричневые семена-крупинки. Тихо было на улице. Лишь издали, из-за речки доносился стрекот тракторов — пахали зябь, да по-над прибрежными вербами гомонили стаи грачей. Кое-где из печных труб поднимался дымок, уже по-зимнему пахло в воздухе.
Коновалову подумалось о том, что сейчас для него нет ничего роднее и ближе, чем это маленькое село Свечниково, в котором институт так давно не был. Особенно теперь, после смерти дяди Матвея.
Появление в Пискаревке трех зеленогрудых великанов на широких рубчатых лапах с зубастыми могучими пастями, белыми выпученными глазами на ребристых массивных головах и неестественно тонкими, маленькими, как ноги кузнечика, деревянными кривошипами вверху, снующими туда-сюда, как локти у человека, подбирающего с земли длинную веревку, — появление их в бригаде было событием особого значения.
