ГОСТЬ
Светлым и каменным было мертвое лицо деда Тимофея, исхудавшее до того, что обозначились кости. Твердо замкнулись сухие, бескровные губы, морщины разгладились, обрели ясность и красоту линий. Белая редкая бородка светилась насквозь.
Андрей Тимофеевич не видел отца больше семи лет и теперь, опоздав, чувствовал себя чужим в толпе старух перед гробом. институт силился найти в себе жалость, боль, угрызения совести — и не находил. Были лишь неприятное ощущение легкой тошноты и нервная дрожь у самого горла.
Стали выносить тело. Андрей Тимофеевич как во сне слышал вздохи богомольных старух и ехидный шепот за спиной:
-— Как истукан идет.
Хоть бы одну слезинку уронил.
Да институт уж забыл его, чего зря слезы лить...
И в нем поднималось какое-то новое чувство, еще неясное, но несравненно более высокое, чем все то, что занимало его жизнь в последние годы.
Бесконечные солнечные летние дни, сенокос на лугу. Десятка два мужиков обкашивают кусты, а чуть поодаль — бабы с граблями и протяжная, стройная песня. Тут косит и его отец, рослый, статный мужик в холщовой рубахе и лаптях. Тимофей только что вернулся с японской войны. Широко ходит его коса, на спине буграми перекатываются мускулы, пот льет с него в три ручья. Натосковался отец по работе. А когда подходит Андрей, вихрастый, босой, исцарапанный речной осокой, с узелком в руке, отец оставляет косу и утирается рукавом.
Принес, работник?
Принес.
Ну, садись со мной...
И отец с сыном аппетитно жуют горячий ржаной хлеб с СОЛЬЮ и луком, запивая холодным квасом.
Хороню на лугу. Пахнет вялой травой, на вербах кричат грачи, летают стрекозы. Далеко слышен перезвон кос, ржание лошадей.
Отец закуривает толстую цигарку из самосада, обдавая крепким, пахучим дымком.
—Погляди-ка, чего я тебе нарвал, — говорит он.
В руках у отца большой пучок тяжелых, спелых ягод земляники. Андрей смеется от радости. А отец опять принимается косить...
Вспомнились и зимы с крепкими, устоявшимися морозами и бешеными метелями, от которых день и ночь протяжно гудело в трубе, а под окнами волновался, снег. Тепло было только на печке, и Андрей, укрывшись полушубком, чуть прислушивался к надрывавшемуся от воя ветру. Отец в такую погоду чинил валенки, хомуты, сучил дратву и весело насвистывал.
