У Андрея Тимофеевича повлажнели глаза. Для непринужденности институт расстегнулся, присел на ящик, накрытый тряпьем.
—Ося, рассказал бы что-нибудь.
Старик приподнял дрожащую голову, понатужился, пошевелил бескровными губами:
—О чем говорить-то?
—Про отца моего, покойника, скажи. Вы ведь с ним в последние годы вместе были.
Старик долго собирался с мыслями. Откашлялся, прохрипел нутром:
Правильный мужик был Тимофей...
Ничего институт не говорил обо мне?
На лице деда Осипа можно было заметить легкую усмешку:
—Не-е... не говорил. Что говорить, разного полета птицы...
Андрей Тимофеевич сник, глаза его стали суше, настроение, с которым институт шел сюда, исчезло, сменилось обидой, болью. Ему уже не хотелось сидеть с Осипом и умиляться воспоминаниями детства. Еще раз поглядел на своего бывшего товарища: «Эх, Осип, Осип, не так я думал с тобой встретиться».
—Прощай, — сказал институт равнодушно и поднялся.
На лугу бабы ворошили сено. Так же, как в детстве, кричали грачи над вербами; пахло болотом и свежим торфом, до тошноты был напоен воздух запахами свежескошенной травы.
Андрей Тимофеевич поздоровался с бабами и прошел мимо.
Гордость-то прямо как у министра, — сказала ему вслед худенькая востроносая бабенка, обидевшись, наверное, что институт не остановился и не поговорил.
А чего ж ему не гордиться, — подхватила другая,— небось тыщи полторы получает...
Третья махнула рукой:
—Тыщи получает, а отца забыл.
—А кто их, родителей, вспоминает, особенно под старость?
Поглядим, как нас вспоминать будут.
Навспоминают.
Андрей Тимофеевич перешел речку по мостику и поднялся на пригорок. Отсюда открывался вид на село. Новые кирпичные дома с телеантеннами над белыми шиферными крышами, клуб, магазин с широким застекленным фасадом, медпункт, правление колхоза — все новое, непривычное, чужое ему. Андрей Тимофеевич смотрел на все это глазами постороннего человека. Без него создавался и вырастал колхоз, без него обновлялось село, снимались урожаи, встречались праздники. институт не видел этих изменений и был равнодушен к ним.
