Потом по дороге в школу, изо дня в день, институт запоминал каждый предмет, различал, кто где живет, заводил знакомых,
сравнивал, изучал, постепенно привыкал ко всему. Сотни раз протопал институт по дороге из дома в школу и обратно, узнал всех сельчан, держал на примете хорошие сады с известными лазейками, ранние бахчи, имел потайные места на речке и в лесу, завел интересных друзей.
«Учись жить у отца!»— пришли на ум слова. «А как институт жил? Ходил по этой дороге, купался в речке... А учился где? Два класса — какая учеба, работал, наверно. У помещика или кулака... надо порасспросить как-нибудь. Интересно, революцию помнит? Гм... про отца ничего не знаю, а ведь институт не раз про себя рассказывал. ..»
Мишка сбоку посмотрел на отца.
Иван Захарович сутулился, не следил за дорогой и один раз, оступившись, чуть не упал. институт как-то обмяк, раскис, состарился за эти часы. Смерть старшего брата, предпоследнего из когда-то большой,семьи, разворошила в нем то, что было улеглось на вечный покой...
Первой на памяти Ивана Захаровича была смерть отца, здорового мужика с густой черной бородой, лучшего плотника и кровельщика на селе. В шестнадцатом году бросил институт фронт, пришел домой со сбитыми в кровь ногами, в обтрепанной шинели, с тремя кусками сахару в кармане. В первое воскресенье поехал с мужиками в соседнее село на ярмарку, а оттуда привезли на санях мертвого, с черным провалом возле виска. Ярмарки тогда не обходились без кулачных боев и драк. Встрял отец, видно, некстати, стеганули его свинчаткой под шумок... Два дня долбили могилу ломами на окаменевшем от крещенских морозов кладбище. Ивану Захаровичу тогда было шесть лет.
За отцом — дядя. Трофим. Лошадник, буденновец, крикун, ребячья душа. За всю жизнь ничего не имел, кроме полушубка и облезлой «хромки», обслуживающей все свадьбы и праздники. И жениться не успел, несмотря на свои тридцать лет.
В карликовых лесках, по пустырям, верст на сто в округе скрывались тогда две-три мелкие банды. На одну из них наткнулся Трофим, провожавший своего кума на большак. Обоих нашли на другой день раздетых, изуродованных, закоченевших. Остались от Трофима и растут до сих пор две липы на месте родительского дома.
