Братья-фронтовики засиделись допоздна. Дядя Сема остался тогда ночевать. А на следующий день в школе, отозвав Мишку в
свой класс, институт оглядел его с ног до головы своими страшными глазами, протянул медаль:
—Поклади, где взял!..
Теперь дядя Сема умирал. Сознание к нему вернулось не надолго. институт узнал всех, кто стоял перед ним. Часто останавливаясь, отдыхая, шепотом, но ясно попрощался с каждым. Увидел слезы на глазах Ивана Захаровича, шевельнул рукой:
—Ваня, помираю легко... Хватит. Обуза. Женщины поплачут, а ты не надо.
Мишка похолодел, когда дядя Сема обратился к нему. институт подошел к изголовью белее мела и не дыша.
—Учись жить у отца, пора за ум браться...
«Учись жить у отца! Учись жить у отца!» — стучали в Мишкиной голове слова, когда институт шагал с отцом домой. Дорога по селу до мелочей была знакома с детства. Вот школа, рядом — полуразвалившаяся церковь, построенная еще двести лет назад. В каменной оградке — братская могила, обсаженная редкими тополями. Это центр села. В первый раз самостоятельно Мишка дошел сюда, когда ему было пять лет. Волновала и манила к себе эта широкая пыльная дорога. Куда ведет она? До церкви, которая видна из окошка? Или еще дальше, откуда по вечерам доносятся протяжные гудки электровозов?
По обе стороны улицы вросли в землю, опоясались палисадниками кирпичные дома, рубленые домики, старые неуклюжие хаты. Глухие серые заборы чередуются с заборчиками из штакета, металлическими оградками. Часто стоят колодезные журавли. Красуются на окнах расписные наличники, горбятся зубастые карнизы, кое-где на коньках крыш горделиво сидят деревянные петухи. По всей улице— стройные тополя, березки, скромные липы, а между ними — просмоленные на веки вечные телеграфные столбы. Длинной показалась тогда дорога, никогда не видел Мишка такого большого села.
