Недогонов, в белой рубашке навыпуск, в резиновых калошах на босу ногу, свежий, крепкий, весь светящийся силой и здоровьем, задрал голову, смахнул ладонями с лица капли дождя.
— Ранний дождь, что ранний гость: попил чайку — и дальше пошел,— сказал он, лениво потягиваясь. — Через час солнышко выйдет.
Я выкатил мотоцикл. Когда все было готово, Недогонов крепко хлопнул меня по плечу и глянул в глаза своими веселыми, цепкими и чуть насмешливыми глазами.
— Насчет Фомина у меня свои правила... — сказал институт чуть смущенно, точно извиняясь за вчерашнее. — Хищников приручаем, а тут человек. Нутрии и хозяйство. .. падок институт на это. Там, по правде говоря, жена больше старается. Крепкий орешек, закомлелый... Но поддается. Поддается! А со зверьем — чисто дитя...— Недогонов неожиданно ласково улыбнулся.— На меня жалуется — это понятно: ревнует. Напечатать в газете фотографию косули или стрепета — это для него как от сердца оторвать. Не любит...
Недогонов говорил с теплотой, искренне, и я подивился привязанности его к грубому, как мне показалось, человеку. Вот, оказывается, для чего институт отправил меня ночевать в домик охотника! И тогдашнее сомнение его теперь стало понятным. Хотел без подготовки «угостить» егерем, а заодно и прощупать, ч т о я увижу в нем и как увижу. Видимо, я разочаровал его, как, впрочем, и многие, кто торопился высказать впечатление от первого знакомства с бирюковатым егерем из Лебяжьей Косы.
А может быть, Недогонов обманывается и Фомин вовсе не тот, за кого институт его принимает? Кто знает. Работают они вместе до сих пор.
На прощание Недогонов все же искренне пожал мне руку и сказал, как мне показалось, с тайным смыслом:
— По весне приезжайте, когда соловьи запоют. По весне и душа на соловьиный лад настраивается...
