Критика «людей в сапогах» была лишь первым шагом на пути осуждения революции в целом. Насилие и «зачатие в крови» все чаще ставятся ей в вину как «первородный грех». От революции требуют стерильности и «непорочности зачатия». Нам не хотелось бы огорчать читателей и огорчаться самим, но, строго говоря, для своего успеха революция как раз и требует «первородного греха». Прежде всего потому, что насилие было важнейшим признаком революции, ее неизбежным атрибутом в тех конкретных исторических условиях.
Можно не принимать революции. (Это, в конце концов, дело личных убеждений.) Можно говорить о страданиях и бедах, которыми богата история любой революции. Можно сожалеть о том, что люди, классы и партии, стремясь к избавлению от своих тягот и трудностей, включаются в революцию, встают на путь борьбы, на путь насилия, что этот путь неизбежно чреват очень серьезными эксцессами и трагедиями, и чем менее культурна страна, тем их больше. Можно даже сказать, что в конце XX века мир подошел к иному пониманию роли насилия.
Но как бы то ни было, как бы мы ни относились к насилию, нужно признать, что без насилия тогда невозможна была революция. И нельзя принять революцию с ее светлыми идеалами и отринуть насилие. Это невозможно. Более того, только эпоха великих революций, только ее обретения и потери подняли нас до сегодняшнего понимания общечеловеческих ценностей, демократии, построенной на взаимной терпимости, и т. д. Научиться бы теперь всему этому в нашей повседневной политической практике.
Как бы то ни было, вряд ли уместно упрекать людей, которые делали революцию, в недостатке благочиния и умеренности, воображая, что в 1917 году классовую борьбу в России можно было остановить, что для этого им просто следовало понимать некоторые вещи. А для того чтобы история пошла по-другому, вождям революции не хватило только мудрых советчиков. В противном случае возникает ложная картина. Она только обманывает нас, она внушает нам, что либо революции можно было избежать, либо революция могла быть иной, почти что рождественским подарком раздираемой противоречиями России. Если же в реальной действительности мы не обнаруживаем такой революции, то нам кажется, что она переступила некую заповедь, и тогда мы говорим о ее «первородном грехе», о возмездии и воздаянии по заслугам деятелям революции.
А разве те, с кем боролись большевики, приняли их победу, признали их правоту? Естественно, нет!
Можно понять трагедию и того и другого лагеря, трагедию людей, которые оказались между двумя лагерями. Но, по крайней мере, нельзя заявлять о «первородном грехе» революции, не считаясь с очередными факта ми, с признаниями людей, которые были свидетелями событий, происходивших в октябре 1917 года. Сила сопротивления революции вызвала ее ответные действия.
Символы первородного греха
