Тогда же на страницах «Бедноты» развернулась интереснейшая дискуссия на тему «Кого считать кулаком, кого — тружеником?». Начало ей положило письмо крестьянина Вятской губернии Г. Смердова, в котором
1. Можно ли считать буржуем крестьянина, имеющего от 2-х до 4-х коров, 2—3 лошади и приличный дом?
2. Можно ли считать буржуем и кулаком арендатора мельницы, если он ведет дело честно и по советским законам?
3. Можно ли считать кулаком бедного человека, который на гроши торгует исключительно для того, чтобы не умереть с голоду?»
Вынося письмо Г. Смердова на обсуждение самих крестьян, редакция хотела узнать степень их интереса к этой теме, выяснить, какую роль будет играть в высказываемых соображениях имущественный признак, получить дополнительную информацию о настроениях в деревне.
Интерес к дискуссии оказался большим, чем ожидали организаторы. За три месяца практически из всех регионов страны в редакцию поступило около трехсот писем. Сотрудники «Бедноты» отобрали 36 наиболее характерных, самых ярких, носящих дискуссионный характер, и издали отдельной книгой под названием «Деревня при нэпе. Кого считать кулаком, кого — тружеником? Что говорят об этом крестьяне?».
Значительная часть писем начиналась примерно так: «Вопрос о кулаке, о том, как его отличить от труженика, поднят письмом в «Бедноту» очень кстати, понятие о кулаке само по себе является довольно растяжимым,— и что у нас в деревне подчас рядового труженика относят к категории кулаков, в этом не может быть сомнения, и что этим людям не дают дороги к общественной работе, то этого тоже отрицать не приходится».
«В 1917—1918 гг. мы могли до точности определить, кто буржуй, кому не дать слова на сходе, на кого наложить чрезвычайный налог... Ну а что нам делать теперь? Частной собственности нет, лавочки нет. Во время гражданской войны у него забрали все. Какой меркой будем мерять буржуя и бедняка теперь?»
Подавляющее большинство авторов писем считало недостаточным и неверным определять принадлежность к кулачеству лишь по одному имущественному признаку. В таком подходе они справедливо видели угрозу стимулу для подъема личного крестьянского хозяйства за счет «железной силы воли и энергии своей ненасытной жажды труда». Вместе с тем отмечалось, что «у многих дореволюционных кулаков, имеющих по 4—6 лошадей и коров, по 70—100 овец, осталось по 1 лошади и 1 корове, но все же принимать их в число честных тружеников рано...».
