Уже заметно накапливалась усталость от прессинга командно-административной системы. Бесполезно билось о глухую стену запретов естественное, хотя в большинстве своем наверняка неосознанное стремление высвободиться из пут государства-деспота, государства-надсмотрщика, государства-карателя.
.jpg)
Как тут не обратиться смятенной мыслью к тем, кого привыкли считать учителями человечества — к Марксу, Энгельсу, Ленину?! Как не проникнуться спасительной надеждой на иные, гуманистические принципы организации жизни, иной, очеловеченный характер государства?!
«Хозяин», превративший граждан СССР в «советско-подданных», не мог не понимать, что в лучших представителях партии, интеллигенции, рабочего класса, в крестьянской среде все еще живо попранное и загнанное в угол, но неистребимое чувство личного достоинства и внутренней свободы.
Вот почему логично допустить, что какое бы то ни было публичное упоминание идеи отмирания (устно либо печатно) воспринималось вождем как покушение на выстроенный под его началом порядок вещей, на вполне «осязаемое», конкретное государство сталинского образца.
Терпимое, а тем более спокойно-благосклонное отношение к проблеме отмирания не входило в расчеты вождя, противоречило его политическим установкам и закрепившейся в стране практике насилия. Наоборот: Сталину важно было сохранить святая святых, «сильное государство», которое — на этом делался акцент в докладе на XVIII съезде ВКЩб) —должно «иметь в своем распоряжении и хорошо обученную армию, и хорошо организованные карательные органы, и крепкую разведку». Не забудем, что карательные органы, прежде всего НКВД, «хозяин» возвысил над партией, наделив их практически неограниченными палаческими полномочиями.
Красноречивая деталь: за несколько недель до съезда, 20 января 1939 года, Сталин отправил шифрованную телеграмму (по сути — инструкцию) секретарям областных и краевых комитетов партии, Центральным Комитетам компартий союзных республик, народным комиссарам внутренних дел и руководителям органов НКВД. Она была ответной реакцией на участившиеся на местах проявления недовольства партийных органов произволом и насилием в действиях работников НКВД. Этим «высочайшим» документом по существу санкционировались, благословлялись на будущее отклонения от (и без того непомерно урезанной) социалистической законности, причем в условиях, когда разгул массовых репрессий вынужденно пошел на убыль.
