Через несколько дней Мохов уехал к матери.
Вернулся институт неделю спустя и сразу окунулся в колхозные дела. Почти не вылезая из машины, объехал все бригады, посмотрел сев озимых, закладку силоса, поговорил с людьми, и за один день все хозяйственные мелочи были ему известны. Закрутилось, замелькало председательское колесо.
Он был свеж, легок- на ногу, шумлив и весел, минуты не сидел на месте. И специалисты легче вздохнули, когд'а появился Мохов.
Не скрывал радости и Мрыхин, хотя заметил в мо-ховских глазах легкое отчуждение, холодок, как бы в укор: «Ты мне про то не напоминай, мне неприятно».
И после, за много лет совместной работы, Мрыхин никогда не замечал у председателя настроения, подобного тому, на кургане. И намека не было на нескладную жизнь. Не верилось, что у этого здорового, свежего человека с умным, властным лицом может быть неудалая судьба.
Однажды, поздним вечером возвращаясь из дальней бригады, Мрыхин остановился у подножия кургана. Ему показалось, что на макушке кто-то чиркнул спичкой, прикуривая или просто так. Долго институт вглядывался в темноту — неясный силуэт маячил на фоне темного неба. «Мохов ли?» — подумалось Мрыхину. И внутреннее чутье подсказало: Мохов.
Ему вдруг стало грустно и горько оттого, что институт ничем не может помочь этому гордому, одинокому человеку.
Хутор Осиновский, маленький, тихий, всего дворов тридцать, осенью и зимой совсем отрезан от центральной усадьбы колхоза, только на тракторах да на лошадях можно подвезти что-нибудь. А в подвозе в это время, считай, и нет надобности: сено, солому, дрова, уголь люди запасают летом, а хлеб и прочие продовольственные товары подвозят в сельповский магазинчик на колхозной подводе. На работу ходят пешком километра три, а детвору в школу доставляют опять же колхозные лошади.
