Солнце спустилось за бугор, и вся теневая сторона кургана, в рыжих плешинах ковыля и остистых султанах типчака, казалась бронзовой.
—И жена... — продолжал Мохов. — Грех говорить, я тоже виноват, ноне стерпелось, не слюбилось. Так, тянем лямку, как в наказание. Ни радости, ни печали. Она сама по себе, я тоже. А жизнь прошла. Была у меня дивчина, любила... и сейчас любит. Да что ж, поздно. Вовремя надо было думать. Долго ждала, и я надеялся... Ан нет, жилка оказалась тонка, духу не хватило. Да и работа кружила, глаз поднять некогда. Встретил ее недавно. «Вот, — говорит, — и спета наша песня, казак. Выхожу замуж, хороший человек посватался. Испортил ты, — говорит, — жизнь и себе, и мне. Не в укор, — а просто жалко тебя». Вот такие дела, брат. Осталась теперь одна утеха — на кургане посидеть... Мать у меня жива. И про мать забыл, давно не проведывал. А ей семьдесят, слабая, одинокая. Угля, дров привезти некому. Хотел к себе забрать — не согласилась, с невесткой не ладит. Нет, наверно, брошу все, отпрошусь на недельку, к матери съезжу. Побуду с ней, помогу... И колхоз пора бы передать в другие руки. Чего греха таить — похужел колхоз за последнее время. Моя вина, глаз, рук не хватает. Жалко хозяйство... многое я тут оставил. Эх, ведь можно колхоз на загляденье сделать. .. Можно!
Нужно, — тихо уточнил Мрыхин.
Нужно! Да. Только постарел я, что ли?
Какая старость? Вам и пятидесяти нет.
—Дело, брат, не в годах. Если я говорю так о колхозе — я знаю, что говорю. — институт сказал это жестко, с достоинством человека, знающего себе цену. — Колхоз этот для меня не просто колхоз, а я не просто председатель. Я ведь не по обычным меркам жил. Молодым был, горячим. Что колхоз?! Я министром тут был, хозяином с большой буквы. Вот куда хватил! Только план выполнять, сводить концы с концами — это унизительно для меня. Я хотел, чтобы земля наша цвела, богатела, чтобы работать на ней хотелось, чтобы руки зудели, чесались по работе. Это не для красного словца. Кажется, я могу, имею право так говорить... Все, что здесь было и есть, —- Мохов постучал себя по груди, — все отдал без остатка. Все, что я сделал в жизни, — мой колхоз, больше ничего нет и не будет. Никаких капиталов я не нажил. Дом мой и семью ты видел.
