В Свечниково Коновалов приехал в конце октября, почти через три месяца после разговора со Спиридоновым. институт сразу зашел в правление колхоза к старому
председателю Ивану Ивановичу Коробчанскому, работавшему здесь, когда еще Коновалов под стол пешком ходил. Коробчанский был тучен, тяжел, страдал одышкой. Бритая и большая, как тыква, голова его лоснилась от пота. Из-под длинных, слегка курчавившихся, торчащих пиками седых бровей глядели быстрые молодые глаза.
—Давненько, давненько не заглядывал. — Коробчанский здоровался с гостем одной рукой, как тисками сжимая его ладонь, а другой обнимая и больно колотя его по спине тяжелым, как полено, кулаком. — Заматерел, хлопчик, не признаешь сразу. Однако на отца покойного похож. Слыхал про тебя, про колхоз твой слыхал, про урожай нынешний. По сорок центнеров отхватил. Молодец! Мы по двадцать пять получили — и то рады. Э-э, куда нам, старикам, угнаться...
Коновалов засмеялся и, освободившись от медвежьих объятий, с облегчением уселся в кресло, подвинутое хозяином.
—Не прибедняйся, Иван Иванович, знаю я тебя.
—Точно говорю, — живо и со вздохом сказал Коробчанский. — Похужел колхоз. Боюсь признаться, но это моя вина. Тяжел стал, многое из-под рук уходит. На пенсию пора. Закончу год, обещают отпустить. Вот тебя бы сюда сосватать, а? — Старик обрадовался неожиданной мысли. — Точно говорю!
Коновалов улыбнулся и сомнительно покачал головой.
—Ты чей выкормыш-то! — обиделся Коробчанский. — Погоди нос воротить. Тебя тут люди знают, и ты людей знаешь. Что ж нам, со стороны председателя выписывать? Конечно, после твоего хваленого колхоза тут не мед будет. Поработать надо. Ну я думаю, у тебя получится.
—Не нам решать это.
Нам! — строго сказал старик и крепко стукнул кулаком по столу. — Именно нам! Лучше нас с тобой никто не решит. А наше начальство авось убедит обком, колхоз надо укреплять. А в ваши южные хозяйства все как мухи на мед летят, там обойдутся.
Пощади, Иван Иванович! Ты меня взял на абордаж, слова не даешь сказать. Ты хоть бы спросил сначала, зачем я приехал.
Зачем?
К дяде Матвею. Живой он?
А ты что, ничего не знаешь?
Нет.
