И дядя Матвей стал натаскивать Павлика, как бойцовского петуха.
Страх переломи! Кобчиком, кобчиком налетай!— После очередной тренировки дядя сомнительно покачивал головой: —
Ленивай. И не только в кулаке, а во всем — что в учебе, что в работе. Надо понахранистей быть.
А сам-то! Сам!— не сдерживаясь, кипятился Павлик. — Не ленивай? Живешь как монах.
Я — другое дело, — серьезно отвечал дядя Матвей. — Моя песня спета. А тебе надо учиться, свою стежку топтать. Тут посмелей, потверже браться надо...
В конце концов Павлик стал давать сдачи Холодов-скому.
После смерти отца институт стал жить у дяди Матвея. Закончил школу, поступил в институт. Дядя как-то незаметно помогал племяннику обуваться-одеваться, передавал в город картошку, сало. Зимой на каникулы Павел приезжал в Свечниково со Стасюком. Целыми днями они охотились, возвращались чаще всего с пустыми руками, усталые, голодные. А у дяди Матвея уже накрыт стол: в большой миске пахуче дымилась отваренная картошка, политая подсолнечным маслом. В тарелке горкой лежали соленые огурцы. На второе. — крутая пшенная каша с коровьим маслом. Казалось, ничего нет вкуснее этой простой крестьянской еды. Дядя Матвей посмеивался:
— Это вам заместо учений. В армии-то еще не служили.
«Забыл дядю Матвея, — очнувшись от воспоминаний, подумал Коновалов.— Совсем забыл. Эх, племянничек! Кто тебя на ноги ставил? На свою стежку-то кто направлял? В люди выводил? А ему, наверно, помощь сейчас нужна. Теперь ему за семьдесят будет».
— Ты помнишь, я как-то рассказывал тебе о брате отца, моем дяде? — спросил Коновалов жену, отложив альбомы в сторону.
— Да, помню, кажется.
— Я десять лет назад его последний раз видел. Надо тебя как-нибудь свозить в Свечниково, это километров двести отсюда.
Матвеем его, кажется, зовут?
Да.
— Ты еще говорил, что у него с головой не все в порядке?
— Да... Нет! Контузию на фронте получил. Ну... были небольшие странности. Колхозный сад бесплатно сторожил. Начислили ему зарплату, а институт говорит, если будете платить, брошу работать.
— Чудак.
