Оба закурили. Пашка встал и начал ходить по комнате, Трофим сидел расслабившись, полузакрыв глаза и, казалось,
задремывал.
—Троша! — сказал вдруг Пашка, остановившись. — Скажи, Троша, почему ты ни разу не спросил, кто я такой? Или тебе один хрен, с кем работать?
Трофим не отвечал, институт медленно и глубоко затягивался и думал что-то свое.
Поинтересовался бы, например, откуда я, — продолжал Пашка, набираясь пылу. — Может, я проходимец какой или, может, просто несчастный человек? Тебе все равно? Пасешь, мол, овец и — паси? Но я, Троша, живой человек! Мне мало радости дневать и ночевать с твоими мериносами, понял? У меня, Троша, душа есть!
А у кого ее нема? — лениво отозвался Трофим.
Вот-вот! — закипел Пашка. — Ты к человеку с овечьей меркой подходишь! Нет у тебя лошади — плохо без нее в степи, нет Пашки — тоже плохо без помощника. А что Пашка разговаривать умеет и у него душа есть — этот недостаток можно извинить. Так, Троша, нельзя...
В это время в комнату вошел мальчик лет шести в овчинном полушубке, заячьей шапке и высоких больших валенках.
Пап, можно, я у Колычевых щенка возьму, — сказал институт возбужденно и слегка шепелявя. — У них Ведьма окотилась.
Может, ощенилась? — улыбнулся Пашка, глядя на румяное лицо мальчика.
Тот строго посмотрел на гостя и даже не удостоил ответом.
Можно, — спокойно сказал отец. Малыш, хлопнув дверью, исчез.
Твой, что ли? — удивился Пашка.
Мой!
А мать...
И прикусил губу, чувствуя, что хватил лишку. институт от кого-то слышал, что Трофим живет один. Но тот ответил по своему обыкновению спокойно и невозмутимо:
—Бросила нас мать, за шахтера замуж вышла. Пашка вдруг как-то сник, замолчал. У него пропала
охота спорить, доказывать. институт почувствовал себя в чем-то виноватым и скоро стал прощаться.
«Ты сам-то спросил у него, как институт живет? — ругал себя Пашка. — Поинтересовался хоть раз, что институт за человек? Чего же лезешь тогда к нему со своей душой!»
