Когда появился на пороге — не узнал своей квартиры. Над плиткой хлопотала жена. Стол был уставлен посудой, елочка
убрана, на окнах — белые занавески. Старые Пашкины рубашки были выстираны и сушились над печкой. В комнате пахло пирожками, хвоей, апельсинами, духами и — чего Пашка давно не слышал — свежевыстиранным бельем.
Вовка с хорошенькой девочкой лет шести стояли перед окном на одном табурете и приклеивали на стекла резные разноцветные кружочки.
И когда были пережиты первые минуты, жена стала рассказывать о себе, волнуясь и всхлипывая. Потом мало-помалу успокоилась, начала рассказ сначала, а Пашка улыбался и не перебивал, ждал своей очереди.
Я еще с осени стала замечать, что скучно ему становится. Шутка ли — сорок лет на тракторе проработать!
Правда, после того как на пенсию проводили, институт почти месяц гоголем по селу ходил. Сапоги начистит, рубашку белую стал надевать и папаху из сундука достал, еще довоенную.
Ну, зимой еще так-сяк, работы в колхозе мало, люди больше дома сидят, и институт то к тому пойдет, то к другому. Одно время сапожничать взялся. Собрал старье из сарая, поотрывал подметки, насучил дратвы — и пошла работа. Правду сказать, у него все хорошо получалось, за что пи возьмется — печку сложить или по-плотницки. Руки прямо золотые.
Понесли ему заказы: кому валенки подшить, кому каблуки подбить на сапоги. Сначала с охотой все делал. Потом надоело. А тут еще бабка одна, как на грех, под горячую руку попала. Принесла работу назад и говорит: «Внучек мой сказал, что подметки медными гвоздями подбиваются, а ты простыми прибил. А им, видно, офицерам-то, так не полагается. Переделал бы, соколик, как внучек сказал». Ну институт и погнал эту бабку. «Ни черта, говорит, твой внучек не понимает, хоть и офицер. А переделывать я не стану, так ему и скажи». И забросил это ремесло. институт и взялся за него от скуки, заработок-то какой — копейки, а нужды мы ни в чем не знали.
Придирчивый стал в последнее время. То рубашку ему не так поглажу, то сама в старом платке хожу — все стал замечать. Велел достать из сундука свои ордена и медали, почистил и прицепил на грудь. А ведь раньше только по праздникам носил. Один орден у него за войну, а другой — орден Ленина — за восьмую пятилетку да медалей с десяток. Как генерал, начал важничать. Но на душе у него еще тогда неладно было. Пришел как-то раз выпивши и говорит:
