Ефим встал, прошелся по комнатушке туда-сюда, пожал плечами:
—Помочь я, може, не помогу, а добрый совет дам...
Пашка перебил:
Не надо советов, начальник. Ты лучше так приходи. Выпьем, посидим и на другие темы потолкуем, так интереснее будет.
Павло, Павло, горяча твоя голова! Пропаде она даром.
Пашка весело рассмеялся:
—Хай пропадае!
Декабрь пришел холодный, сырой. То долго шел густой снег, за несколько часов преображая всю степь, то начинал таять, оседая на кочках толстой ледяной коркой, а то вдруг ветер поворачивал с юга и целые сутки хлестал дождь. Но зиму предсказывали суровую.
Пашка с Трофимом всю неделю утепляли овчарню. К каждому окну примостили деревянные щиты и засыпали сверху сухим навозом. В отделении для ягнят круглые сутки светили мощные электролампы с никелевыми отражателями — тепла было достаточно. Двери обили войлоком. Трофим в старом засаленном полушубке и облезлой кроличьей шапке хлопотал возле трех высокогрудых величавых баранов с витыми тяжелыми рогами и свисающей до земли густой грязно-желтой шерстью. В яслях у них было вдоволь ячменной соломы и сена.
—Скоро будем обновлять отару, — запуская руку в мягкое теплое руно, говорил Трофим. — А, Павло? Выгод нейше робить с такою породой? Кажуть, эдильбаев-скую овцу разводить будем, а я думаю, шо нема с нее толку. Бачив я эдильбаевских, сало одно, а шерсти нема. В наших краях лучше мериноса не найдешь.
Пашка хмурился и молчал. институт не хотел поддерживать Трофима, которого считал недалеким, твердокожим, не способным понять его, Пашкино, состояние.
Невозмутимый Трофим не удивился, когда однажды к нему домой заявился Пашка. Ни с того ни с сего. Трезвый. С поллитровкой в кармане. Поздоровался, молча оглядел комнату, почти такую же, как у него, только попросторнее и уютнее, сел на табурет у стола.
Водку они выпили молча. Трофим только спросил, приходилось ли Пашке когда-нибудь стричь овец, на что Пашка отрицательно помотал головой.
