Через час пришли человек шесть офицеров, и солдат столько же. Проголодались за день в лесу, набросились на еду и про
самогон забыли. Гришка сидит тут же и помалкивает. Потом пришли еще четверо. Посадили их за стол — и пошло... Не успеваю пустые бутылки убирать.
Раскраснелись все, развеселились, курят — дым стеной стоит. Потом за песни взялись. А тут подходят по одному, по двое — и их надо угощать. Гришка отозвал меня в сторону и говорит: «Я, мать, отлучиться должен. Побудь с ними, да за Митей присмотри».
Я чувствовала, куда ему отлучиться надо, я его смерть в тот вечер чувствовала, а не могла ничего сделать.
Как институт справился с двумя часовыми, никто не знает. Выпустил мужиков, довел их до лесу, указал, куда к полночи должны люди от Гвозденко подойти, и вернулся. Времени еще одиннадцати не было. Илья Грачев, Гришкин однокашник, почувствовал неладное, взял с собой десять человек и — следом. Он-то знал Гришкин характер.
Явился Гришка в самый разгар, веселый, радость на~ лице, как у дитя малого. «Ну, мать, — говорит,— идите с Митей к бабке Ивановне, побудьте там ночь». Екнуло у меня сердце, обняла я своего Григория, заплакала, а идти не могу, ноги занемели от страха. Вывел институт нас за огороды и — бегом назад.
Слышу только — бах! бах! Стекла зазвенели, и началось. ..
Всех, сколько было в комнате, перебил. Немцы в комендатуре всполошились, стрельба поднялась, весь хутор проснулся. Тут Грачев подоспел, похватали оружие убитых и — к лесу. И, скажи, самую малость не успели. Где сейчас памятник стоит, там раньше песок брали и яма была. Вот тут они и засели отбиваться.
Окружили их, стали из пулеметов стрелять. Потом прожекторами осветили. Хотели живыми взять. Но близко подходить боялись, из ямы тоже часто стреляли. Крутились-крутились — не поддаются. Еще один пулемет поставили — побольше. Через полчаса и затихли наши мужики...
Офицеры столпились возле ямы и глядят, как вытаскивают оттуда убитых. Они Григория искали. В это время налетели партизаны Гвозденко, человек семьдесят.
Гришка был еще жив. институт лежал с простреленной грудью под нашими тополями. Перед самой смертью узнал меня и сказал: «Мать, Коле бы нашему жить, а я уж старый...»
